Не зависимость, а дефицит резервов: что реально связывает Казахстан с российской энергосистемой

23 июля 2026 года Совет ЕС включил ПАО «Интер РАО ЕЭС» в санкционный список по режиму заморозки активов — впервые под ограничения такого рода попала крупная российская генерирующая компания, а не банк или физлицо. Формально это означает: европейским лицам запрещено предоставлять «Интер РАО» деньги и экономические ресурсы, а её активы на территории ЕС подлежат блокировке. Что это значит для Казахстана, разбирался National Business Kazakhstan.

Автоматической остановки поставок электроэнергии в Казахстан это не влечёт — прямой риск и так был ограничен: значимых активов в Казахстане у компании нет, из совместного владения Экибастузской ГРЭС-2 «Интер РАО» вышла ещё в 2019 году.

Реальная интрига — в другом. Смогут ли стороны продолжать расчёты и насколько казахстанская энергосистема защищена от сбоя — не столько от самих санкций, сколько от вторичного банковского комплаенса и расчётных шлюзов, которые санкции могут перекрыть. Но за этим вопросом стоит более принципиальный: правильно ли вообще называть отношения двух энергосистем «зависимостью»?

Мы задали этот вопрос двум экспертам, смотревшим на эту связку с разных сторон: Марату Калменову, почётному энергетику Республики Казахстан, директору департамента обработки и анализа АО «Национальный центр энергосбережения» (NECC), и Асету Наурызбаеву, экономисту и энергетику, бывшему президенту KEGOC, работавшему также в самой «Интер РАО» и в Системном операторе ЕЭС России. Независимо друг от друга оба отвечают одинаково: нет, «зависимость» — не то слово.

Что на самом деле меняют санкции

Санкции ЕС распространяются только на территорию Евросоюза и на лиц ЕС — общей экстерриториальной силы у них нет, поэтому термин «вторичные санкции» применительно к Казахстану не совсем точен. Казахстанские компании и банки не обязаны автоматически исполнять ограничения, введённые Брюсселем, если операция не проходит через европейскую юрисдикцию.

Реальный уязвимый контур — вторичный банковский комплаенс и расчётные шлюзы. Казахстанский банк может отказаться проводить платежи в адрес «Интер РАО», если у него есть корреспондентский счёт в европейском банке, дочерняя структура в ЕС или он просто не готов рисковать доступом к западной финансовой инфраструктуре ради одного контрагента.

Юристы, опрошенные «Коммерсантом», прогнозируют похожий сценарий для банков стран СНГ, у которых есть счета в евро: им, вероятнее всего, предложат либо закрыть счета компаниям группы «Интер РАО», либо переоформить структуру владения так, чтобы она не была связана с подсанкционным лицом.

При этом с Казахстаном и Монголией у «Интер РАО» расчёты уже выведены за пределы западного финансового контура — это подтверждает и источник «Коммерсанта» из компании Kept. По его оценке, отказаться от импорта из России в краткосрочной перспективе эти страны не могут прежде всего по технологическим причинам — из-за физического дефицита мощности в пиковые периоды года. Иначе говоря, договорные обязательства сохраняются до тех пор, пока их исполнение физически и финансово возможно, а не пока это устраивает санкционный режим.

Не просто соседний киловатт

Для Казахстана «Интер РАО» — не рядовой поставщик недостающей электроэнергии, а технологический партнёр по параллельной работе энергосистем. KEGOC ежегодно заключает с компанией отдельные договоры на покупку и продажу электроэнергии для компенсации почасовых объёмов отклонений фактического межгосударственного сальдо перетоков от планового — механизм, без которого невозможна сама параллельная работа энергосистем двух стран. Конструкция закреплена межправительственным соглашением, а также отдельными договорами KEGOC с «Интер РАО» и российскими «Россетями».

Из этого следует, что поставки из России имеют не только коммерческое, но и технологическое значение: они компенсируют небалансы, покрывают пиковые нагрузки и поддерживают устойчивость частоты в национальной сети.

Энергосистема Казахстана строилась как часть единой энергосистемы СССР — север страны технологически связан с российской системой, юг — с Центральной Азией, и стандарт частоты в 50 Гц остаётся общим до сих пор.

«Российская энергосистема выполняет роль демпфера в нашей сети: она не толкает машину вперед, а сглаживает удары на кочках, принимая на себя пиковые скачки частоты и нагрузки», — объясняет Марат Калменов.

Проблема в том, что растущая доля возобновляемых источников энергии без накопителей (BESS) только увеличивает потребность в таком демпфере: ветер и солнце добавляют киловатт-часы в энергосистему, но не добавляют инерции и сами по себе не сглаживают собственные колебания выработки. Наличие профицита электроэнергии в прогнозном энергобалансе на 2027–2028 годы само по себе не гарантирует физического наличия мощности в критические часы — система остается уязвимой из-за сетевых ограничений и дефицита маневренных резервов при ожидаемом росте ВИЭ. 

Зависимость или дефицит резервов? Два взгляда изнутри

Здесь мнения двух экспертов расходятся не по фактам, а по слову. Асет Наурызбаев — редкий собеседник для этой темы: он возглавлял KEGOC, но также работал в самой «Интер РАО» и в Системном операторе ЕЭС России, то есть видел эту связку с обеих сторон провода. Его формулировка сознательно точнее газетной:

«Нельзя говорить о зависимости. Надо говорить о том, что у нас есть большой дефицит резервов, который сейчас размещён в России. Россия — очень важный рынок резервов, которые нам поставляют по большей части, но не эксклюзивный и не всегда гарантированно обязывающий: бывают моменты, когда они тоже не могут дать нам столько, сколько нужно».

Разница между дефицитом резервов и зависимостью — не терминологическая придирка. Резервы нужны для нештатных ситуаций и для зимнего пика, когда баланс не сходится в нормальном режиме; в остальное время, по мере ввода новой генерации, необходимость в них снижается.

Причём Россия — не гарантированный поставщик даже резервов: Наурызбаев напоминает про блэкаут 25 января 2022 года, когда авария на Сырдарьинской ТЭС в Узбекистане вывела из строя четыре энергоблока и обесточила сразу Казахстан, Узбекистан и Кыргызстан — и в тот момент Россия физически не смогла помочь югу Казахстана, потому что южная зона страны технологически связана не с российской, а с центральноазиатской энергосистемой. Это тот самый разрыв север/юг, о котором говорилось выше — только с обратным знаком: он ограничивает не только независимость Казахстана от России, но и способность России быть для Казахстана универсальным резервом.

На прямой вопрос «видит ли Россия в этой связке рычаг влияния, а не просто коммерческий рынок сбыта» Наурызбаев отвечает как человек, работавший по обе стороны:

«Это опасный рычаг: однократно применить можно, но потом всё быстро перестроится — в том числе резервы будут построены в Казахстане, и рынок для российской стороны будет потерян навсегда. Так было с газом. Играть в эту игру могут двое: последняя история — Ормузский пролив, где тоже думали, что можно принудить, а в итоге просто перестроилась логистика в обход».

Наурызбаев добавляет то, чего нет в официальной статистике: поток пользы идёт не только в одну сторону. Казахстан обеспечивает транзит электроэнергии север — юг, которым пользуется и сама Россия — по его словам, для этого было построено несколько линий на 500 кВ.

Экономика резервов при этом асимметрична по другой причине, не связанной с политикой: российские резервные мощности — это в основном полностью самортизированные советские ГЭС с околонулевой предельной стоимостью (условно — просто сброс лишней воды), тогда как Казахстану аналогичные резервы (гидроаккумулирующие станции или батареи) придётся строить с нуля. Отсюда и разница в цене, которая в итоге ложится в тариф.

Итоговая формулировка Наурызбаева на вопрос одним тезисом почти дословно совпадает по духу с демпфером Калменова, но избегает слова «зависимость» даже в сильной версии:

«Сейчас мы взаимно удобны друг другу: помогаем передавать энергию с востока на запад, берём резервы в аварийных ситуациях, зимой покупаем недостающее — это взаимовыгодная история. Если рассматривать риски военного или геополитического характера — да, здесь есть точка, которая пока не закрыта. Но с точки зрения нормального режима работы никакой зависимости нет».

То есть оба эксперта описывают одну и ту же техническую реальность — потребность во внешнем демпфере при пиках, авариях и росте ВИЭ, но Калменов делает акцент на функции (демпфер), а Наурызбаев — на её масштабе и обратимости («дефицит резервов, который целенаправленно закрывается»).

Валовый импорт против чистого дефицита

Здесь легко ошибиться в арифметике. По данным «Интер РАО», в 2025 году компания поставила в Казахстан около 4,3 млрд кВт·ч — 58 % всего своего экспорта и примерно на 6,5 % меньше, чем годом ранее. В первом квартале 2026 года поставки выросли на 33 % год к году, до 930 млн кВт·ч, а доля Казахстана в экспорте компании достигла 44 %.

Собственная статистика KEGOC даёт немного другую, но сопоставимую картину: в 2025 году Казахстан выработал 123 110,9 млн кВт·ч при потреблении 124 606,5 млн кВт·ч — разрыв в 1 495,6 млн кВт·ч был закрыт поставками именно из российской энергосистемы.

Расхождение, вероятнее всего, объясняется разной методологией учёта встречных перетоков двумя сторонами — само по себе это скорее показательная деталь, чем ошибка: даже операторы двух стран считают один и тот же поток по-разному.

Так или иначе, чистый годовой разрыв — около 1,5 млрд кВт·ч, а не 4,3–4,6 млрд. Формула «Казахстан на несколько процентов зависит от российской электроэнергии» описывает только валовый импорт относительно потребления, но не показывает чистую зависимость и тем более не отражает зависимость по мощности и манёвренности, которая для энергосистемы важнее годового баланса.

Официальный прогноз баланса электроэнергии Казахстана

Почему профицит 2027 года — это не независимость

28 июля 2026 года на заседании правительства министр энергетики Ерлан Аккенженов заявил, что ввод новых мощностей позволит уже с начала 2027 года полностью покрыть потребность экономики в электроэнергии, а к концу года обеспечить профицит порядка 1,3 млрд кВт·ч. Национальный проект «Модернизация энергетического и коммунального секторов» предусматривает к 2029 году ввод новой генерации в объёме 7,3 ГВт на 6,2 трлн тенге, а устойчивый профицит с необходимым резервом мощности в 20 % власти обещают лишь к 2029 году.

По данным KEGOC, на 1 января 2026 года общая установленная мощность электростанций Казахстана составляла 26 807 МВт, а реально располагаемая — 22 844,2 МВт: разрыв почти в 4 ГВт объясняется износом, плановыми и внеплановыми ремонтами устаревшего оборудования. План до 2035 года предусматривает ввод более 26 ГВт новых мощностей — с доведением установленной мощности энергосистемы примерно до 32,6 ГВт.

Именно разрыв между установленной и располагаемой мощностью, а не годовой баланс, определяет, что происходит в конкретный час. Собственные данные KEGOC дают наглядный пример: в час совмещённого максимума нагрузки, зафиксированный 27 декабря 2025 года в 18:00, потребление по единой энергосистеме страны составило 17 540 МВт, тогда как генерация в тот же час — только 16 730 МВт. Разрыв в 810 МВт был закрыт извне: 597 МВт поступило из России и 213 МВт — из Центральной Азии.

Причин структурного дефицита манёвренности несколько. Угольные станции — основа казахстанской генерации — плохо приспособлены к быстрому изменению мощности: их проектировали для базовой, а не манёвренной нагрузки. Между севером, югом и западом сохраняются сетевые ограничения и «узкие горлышки» на межрегиональных линиях электропередачи — линия запад-центр должна связать западную часть энергосистемы с центральной лишь к 2027 году. Нацпроект по модернизации энергетического и коммунального секторов и отдельные проекты KEGOC формально нацелены на то, чтобы сократить именно этот разрыв и снять сетевые ограничения, но результат пока далёк от завершения.

К этому добавляется и растущий спрос, в том числе из-за климатических изменений. По данным «Казгидромета», среднегодовая температура в Казахстане с 1976 года растёт примерно на 0,4 °C за десятилетие — быстрее среднеглобального показателя, а 2025 год стал самым тёплым за всю историю метеонаблюдений в стране.

Экономист Расул Рысмамбетов поэтому прямо указывает: спасаясь от зноя, население и бизнес массово включают кондиционеры, из-за чего потребление электричества резко возрастает и создаёт пиковые нагрузки на распределительные сети. Это накладывается на традиционный зимний пик, под который исторически строилась казахстанская энергосистема, — и создаёт второй, всё более выраженный летний пик.

Ключевой количественный показатель здесь — манёвренная регулировочная мощность. Для нормальной работы энергосистемы Казахстану необходимо порядка 2,1–2,2 ГВт такой мощности, тогда как реально доступно около 300 МВт.

Наурызбаев называет более конкретный срок закрытия именно зимнего дефицита: по его оценке, в 2026 году в южной зоне Казахстана вводятся четыре станции, которые должны покрыть нормальный режим зимнего периода изнутри страны — после этого обращение к российским резервам останется только на аварийные случаи, а не на базовое снабжение.

Отдельно на том же заседании правительства 28 июля вице-министр национальной экономики Асан Дарбаев назвал общий объём нацпроекта «Модернизация энергетического и коммунального секторов»: 13 трлн тенге на 2025–2029 годы, из которых 6,8 трлн — на коммунальный сектор и уже упомянутые 6,2 трлн — непосредственно на энергетику. То есть цифра, которую называет Наурызбаев, не противоречит официальным данным — это просто сумма по всему нацпроекту целиком, а не только по его энергетической части.

20 лет после распада СССР страна почти не строила новую генерацию: резко упавшее в 1990-х потребление означало, что главной задачей было загрузить существующие станции, а не построить новые. Сегодня Казахстан вынужден одновременно ремонтировать энергоблоки 1960–1970-х годов, строить новую генерацию, усиливать сети и создавать манёвренные мощности — оплачивая всё это через тариф.

Цена энергетической самостоятельности

Именно тариф — самый чувствительный внутренний риск всей стратегии. Инвестиции в новую генерацию возвращаются инвестору преимущественно через модель возврата инвестиций в тарифе: любое новое строительство закладывается в стоимость электроэнергии для конечного потребителя. Механизм создаёт риск резкого роста стоимости электроэнергии для населения и бизнеса, что снижает устойчивость экономики в целом.

Совокупные необходимые инвестиции в казахстанскую энергетику Марат Калменов оценивает на уровне порядка $25 млрд. Это агрегированная оценка по отрасли в целом — генерация, сети, ремонт устаревших мощностей и проекты KEGOC, — а не только по конкретному национальному проекту модернизации. Она не противоречит официальным 6,2 трлн тенге (≈$13 млрд), заложенным в нацпроекте: последняя цифра покрывает только ввод генерации по этой отдельной госпрограмме, то есть является частью более широкой суммы, а не альтернативной оценкой.

Для бизнеса это вполне измеримый риск: ускоренное строительство повышает надёжность энергоснабжения, но одновременно поднимает себестоимость продукции, а казахстанская экономика и так расходует на выработку условной единицы ВВП, по оценке специалистов NECC, в три раза больше энергоресурсов, чем страны ОЭСР.

Асет Наурызбаев объясняет механику роста тарифа предельно конкретно: пока в стране нет полноценного рынка электроэнергии, новые мощности строятся не рыночным, а директивным путём — а это, по его оценке, примерно вдвое дороже, чем при рыночном строительстве. Ошибки управления в этой модели напрямую попадают на потребителя — либо в виде нехватки электроэнергии, либо в виде цены.

«Бизнес не может планировать работу, если не знает тарифных коридоров на годы вперёд. А когда цены сдерживают административно, дефицит и износ никуда не исчезают — они просто переходят из тарифа в технологию», — объясняет Марат Калменов.

Суверенитет через связи, а не через изоляцию

Один из самых содержательных тезисов эксперта — энергетическая безопасность Казахстана строится не изоляцией, а диверсификацией региональных связей. Юг страны технологически завязан на Центральную Азию, а сам регион — включая Пакистан и Афганистан — остаётся энергодефицитным уже больше десятилетия; Казахстан долгое время был в этой связке энергетическим гарантом.

В эту логику укладывается участие Казахстана в региональных гидроэнергетических проектах в партнёрстве с Кыргызстаном и Узбекистаном (включая Камбаратинскую ГЭС-1), а также развитие энергетических связей с Азербайджаном — в том числе перспективная линия через Каспий, дающая доступ к газовой регулировочной мощности азербайджанской энергосистемы и выхода на новые рынки электроэнергии. К этому добавляются инициативы с Китаем в рамках «Один пояс — один путь», включая обсуждаемую с 2018 года экспертами Китая, России, Южной Кореи и Японии концепцию «Суперсети Шёлкового пути» (Silk Road Super Grid), нацеленную на объединение энергосистем Северо-Восточной и Центральной Азии для передачи возобновляемой энергии на дальние расстояния. Проект пока на стадии проработки, а Казахстан ищет для себя роль перспективного транзитного и экспортного узла.

Отдельное направление — южноазиатское, через проект CASA-1000: межправительственное соглашение Кыргызстана, Таджикистана, Афганистана и Пакистана об экспорте сезонных излишков гидроэнергии в Южную Азию. Формально Казахстан не входит в число участников проекта CASA-1000, однако технологически связан с этим коридором через транзитную инфраструктуру севера Кыргызстана (включая линию 500 кВ «Датка — Кемин»), а значит, в межсезонье у страны в принципе есть основа для участия в межрегиональной торговле по этому маршруту.

Президент Казахстана уже формулировал похожую амбицию — причём в более сильной версии, чем просто самообеспечение. На IV заседании Национального курултая в Бурабае (Акмолинская область) 14 марта 2025 года Касым-Жомарт Токаев прямо заявил:

«Казахстан должен не только достичь полного самообеспечения электроэнергией, но и стать крупным экспортёром на мировом энергетическом рынке».

В эту рамку встраиваются и гидропроекты, и каспийский коридор, и потенциальное участие в CASA-1000. Логика проста: региональные проекты одновременно повышают энергобезопасность страны, дают доступ к чужой регулировочной мощности и создают экспортный доход для национальных энергокомпаний — а значит, частично снимают нагрузку с внутреннего тарифа.

«Энергетический суверенитет — это не про то, чтобы замкнуться внутри своих границ. Настоящая безопасность — это про рост регионального влияния в рамках активной энергетической дипломатии», — считает Калменов.

Быстрые рычаги: эффективность, спрос и рынок

Помимо строительства новых станций и региональной дипломатии, у Казахстана есть более быстрые и дешёвые рычаги.

Первый — повышение энергоэффективности и оптимизации потребления на стороне спроса: казахстанская экономика расходует на единицу ВВП, по оценкам NECC, в три раза больше энергоресурсов, чем страны ОЭСР, а это структурный резерв, который вовсе не требует строительства новой генерации.

Второй — полноценный запуск рынка управления спросом, при котором крупные потребители получают плату за временное снижение нагрузки в часы пик. Часть инфраструктуры для этого уже есть: системы автоматического регулирования частоты и мощности (АРЧМ) на стороне крупных потребителей. Однако для полноценного контроля и мониторинга со стороны системного оператора ещё предстоит развернуть необходимую телеметрию, чтобы системный оператор был способен видеть нагрузку в реальном времени. Но сам рынок, по словам Калменова, находится на стадии зарождения: чтобы он заработал, необходимо прописать правила и тарифы.

Третий рычаг — самый политически чувствительный: постепенный переход от модели единого закупщика, которая вводилась как временная антикризисная мера для сглаживания тарифов при вводе новых мощностей, к рыночному ценообразованию и полноценной конкурентной торговле через биржу «КОРЭМ».

По мнению Калменова, именно административное сдерживание цен, а не рыночное ценообразование, консервирует сегодняшний износ и дефицит манёвренных мощностей — а значит, без движения в эту сторону строительство новых станций будет решать проблему лишь частично.

Наурызбаев, оценивавший эту систему изнутри KEGOC, приходит к тому же выводу с другой стороны: без рынка все решения принимаются директивно, и любая управленческая ошибка немедленно перекладывается на потребителя в виде дефицита или цены.

Что в остатке

Вопрос, стоящий перед Казахстаном, устроен куда сложнее, чем «остановит ли Брюссель поставки завтра», и даже сложнее, чем «зависим мы или нет». Оба эксперта, смотревшие на эту связку с разных сторон, независимо приходят к мысли: точнее говорить не о зависимости, а о дефиците резервов, который целенаправленно закрывается новой генерацией и сетями, но за пределами штатных графиков остаются геополитические и режимные риски, которые нужно взвешивать отдельно от нормального режима работы.

Профицит киловатт-часов, обещанный к концу 2027 года, сам по себе полностью не закроет дефицит резервов в час пик, но и не означает, что Казахстан зависим в том смысле, в каком это слово обычно используется. Санкции против «Интер РАО» не меняют этот расчёт напрямую. Но они — лишний повод сформулировать точно: нужно устранять не зависимость, а дефицит резервов закрывать, риски — взвешивать, рынок — наконец отпустить.